Я не хочу, чтобы моя дочь была “милой”

Моя десятилетняя дочь Берди – не то что бы не милая, нет, не совсем. Она очень добрая, крайне сострадательная и, вероятно, самый нравственный человек из всех, кого я знаю, - но она не станет улыбаться вам, если она на самом деле не рада вас видеть или вы не рассказываете анекдот про какашки. Этим она отличается от меня.

Да, всю первую половину 90-х я проходила в ободранной замшевой куртке c неоново-зеленой наклейкой во всю спину с надписью, выражавшей немного негативное отношение к патриархату (скажем так, здесь бы оно не прошло цензуру). Но даже тогда я всем улыбалась, потому что хотела всем нравиться. Всем!

Я радикальная партийная феминистка, но, тем не менее, я по-прежнему беспорядочно раздаю улыбки, надеясь понравиться не только друзьям и семье, но и стоматологу моего сына, баристе, который закатывает глаза, пока я сконфуженно роюсь в своем бумажнике, и бывшему парню, который изменил мне. Если бы можно было вернуть себе всю эту энергию – все часы, нейрохимию, лицевую мускулатуру, которые я потратила на бессмысленную погоню за тем, чтобы понравиться, я бы смогла слетать на Марс и обратно. Или, на худой конец, написать книгу «На Марс и обратно: гендерное давление и растраченные улыбки».

Но разумеется, ни того, ни другого я сделать не смогу. Моя по большей части приятная манера общения может обеспечить мне больше фриланса. Кроме того, дружелюбность располагает к себе людей – родных, соседей, официанток, что хорошо. А еще улыбка, вероятно, делает меня счастливее, согласно всем этим исследованиям о самосбывающихся эмоциональных пророчествах. Знаю, что наш 13-летний милейший сын всегда знал, что вежливость - сама себе награда. Чем я могу помочь? – спрашивает он. Возьмите у меня, настаивает он и улыбается, и все говорят – «О, как мило!» и «Какой приятный молодой человек!» (а иногда, потому что он слегка похож на девочку, - «Какая приятная юная леди!») Но, говоря откровенно, мы обычно не беспокоимся о том, что мальчик будет слишком милым, правда же? На его стороне все равно будет привилегия мужественности, так что, как мне кажется, чем милее, тем лучше.

Берди вежлива в смысле «помогите мне, пожалуйста, найти мои резиновые сапоги» и «спасибо, да, я бы съела еще одно фаршированное яйцо». Но когда с ней разговаривают незнакомцы, она такая «ну ОК». Она смотрит вбок волком. Она не улыбается и не поддерживает.

Я кусаю себя за язык, чтобы не нашипеть на нее, чтобы она была милой. Говорю вам это по секрету. Считаю ли я хорошей идеей девочкам вступать в контакт с рьяно ухмыляющимися мужчинами, типа противного парня в хозмаге, который говорит ей, что она очень симпатичная? Нет, не считаю. «Скажи спасибо милому мужчине, который посвистывает тебе вслед!» «Улыбнись мажору, который принудил тебя к сексу на свидании!» Хочу, чтобы моя дочь была жесткой, могла говорить «нет» и не тратила ни капли своей данной богом энергии на сексуальные, эмоциональные и психологические запросы отстойных мужчин – или отстойных кого бы там ни было. Я не хочу, чтобы она приспосабливалась и старалась нравиться. Я не хочу, чтобы она носила свое добродушие как драгоценный камень, а свое тело – как украшение.

А сейчас она вне опасности. Она решительна и прагматична, предпочитает короткие волосы и мягкие штаны с эластичным поясом. Платья ей мешают, не говоря уж о джинсах, чья обтягивающая привлекательность совершенно озадачивает ее. Она – человек, который жертвует деньги Институту улучшения жизни животных и прилежно изучает материалы, которые они ей шлют, включая их скучные и печальные ежегодные доклады, которые она хранит в специальной папочке. Гендерные стереотипы, как и другая несправедливость, ее бесят. «Как же глупо!» – вздыхает она в магазине Target у розовых рядов кукол и голубых рядов Lego. «Почему бы им просто не поместить на каждую игрушку член или влагалище, чтобы точно знать, что берешь правильную?»

Она ласковая, вспыльчивая и страстная – может замахнуться своими нежными пальцами на нашу кошечку, когда она рычит на нее, а еще она угрожающе хмурит брови, когда пора ложиться спать, но она хочет избежать этого. Даже в два года ей был присущ решительный гнев и походка смертоносного карликового зомби – и мы с мужем, испуганные, строили друг другу гримасы над ее маленькой и очень сердитой головкой. Она берет нож и вилку, вздыхая, только если я ворчу на то, что она ест всеми десятью пальцами, как пещерный человек, – и по этому поводу у меня
двойственные чувства.

«Она очень нравственная», - недавно сказал один друг, и это был не комплимент. Этот ребенок может очень утомлять, когда в гости приходят ее друзья, настаивая на строгости очередности и честного дележа, на уборке - перед тем, как гости испарятся и оставят ее на полдня разгребать беспорядок. При этом она всегда поддержит. Она – святой заступник малышей и животных, отверженных или дразнимых. Она не боится сказать: «Так поступать неправильно, перестаньте».

Она прекрасный ребенок, но еще она уверенна и решительна – не самым симпатичным образом. Что хорошо, потому что не приведи господь, чтобы эта девочка провела всю свою жизнь, улыбаясь – словно она официантка, танцует на шесте или извиняется за какое-то смутное, но гигантское нарушение – типа самого факта своего собственного существования.

Я представляю ее на выпускном в полосатой хлопчатобумажной пижаме, поглощающей чипсы обеими руками. Я представляю, как она лепит проклинающую взрослых наклейку себе на куртку. Я представляю, как она управляет страной, спасает мир – именно такой хорошей плохой девчонкой, которой она умеет быть. И я думаю – ты молодчина. Я думаю – лети! Я думаю – возьми меня с собой.

Автор: Кэтрин Ньюмэн ("The New York Times", США)

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.